Приветствую всех на авторском сайте писателя Натальи Гурмеза!Здесь вы можете найти информацию обо мне, моих книгах, а также знакомиться с моими  новыми статьями, рассказами и размышлениями! 

Две, почти одинаковые истории... (из сборника рассказов "Купи мне маму")

Две, почти одинаковые истории... (из сборника рассказов "Купи мне маму")

Рассказ из серии "Как было"...

.................................................................................................................................................................

Как ни странно и банально звучит, но всё на земле повторяется. Повторяется во времени. Или повторяется в разных географических широтах.

С разрывом в несколько месяцев я услышала две реальные, похожие одна на другую истории, но с совершенно с разными, неожиданными завершениями. Две истории произошедшие примерно в одно и то же время, но на расстоянии около 300 киллометров друг от друга. Две истории. Два одинаковых сюжета. Два разных финала.

Но сколько же можно было насчитать таких вот похожих историй, печальных и горьких, тревожных и победных, на территории нашей необъятной страны, в которой не находилось места христианам...                                                                       

                                               История первая:        

                    ГОВОРЯТ, БЫЛА ЗИМА

Говорят, была зима...

Зима была лихой, студённой, снежной. Давно не помнили старики такой зимы. Закарпатские леса, просёлки, деревни напрочь замело снежными сугробами. Cуровые морозы сковали озёра и реки. Застыли многочисленные родники, летом весело скатывающиеся по камушкам с гор.

Говорят, шли люди...

Людей было много. Бабы прижимали к себе младенцев, закутанных в одеяла. Другие дети, помладше, шли рядом, держась руками за мамкины длинные шерстянные юбки. Мужики и крепкие молодые парни несли скудный скарб; мешки, чемоданы, за спиной тощие рюкзаки. Кто что успел ухватить. Некоторые ехали на санях. И пешие и в санях молчали. Безмолствовала и природа. Ночью на всех и на всё жаловалась метель, завывая под окнами хат и пролетая по улицам вихрями колючего снега. Но под утро всё успокоилось и застыло в немой скорби.

Говорят, людей забрали из собственных домов...

Заходили в хаты и криком, прикладами, приказами заставляли одеваться и выходить на дорогу, где их уже ждал конвой. Никто не знал, куда их ведут и что с ними будет. Но сопротивляться никто не стал. Кто пойдёт против оружия? Кто пойдёт против власти? Может кто и мог сбежать, может кто-то и успел, кого-то из детей мать успела в подполе схоронить или забросать тряпьём в углу. Но остальные безмолвно и скоро одевались, хватали сухари да куски сала и торопливо бросали в мешки. Женщины старались получше укутать детишек. Зима на дворе.

Говорят, людей конвоировали...

Чтобы никто не сбежал по дороге, их со всех сторон окружили мрачные и недовольные от холода и вынужденного марша солдаты. Одетые в одинаковые серо-зелёные полушубки, с винтовками и автоматами в руках; солдаты всегда остаются солдатами. Несколько собак, навострив уши, трусили рядом, с розовых языков вырывался пар. Впереди колонны угрюмо шёл главный конвоир. Вначале кто-то из мужиков пытался выяснить, куда их ведут, но получив по спине прикладом, разом потерял своё любопытство. Да и не всё ли равно теперь, куда? Доброго конца пути не придвидится ни в каком случае.

Говорят, людей пригнали на площадь местечка А...

Некоторое время толпа стояла молча, но вскоре начали хныкать дети, зашептались мужики, начали подвывать бабы. Мороз, как и страх пробрал до костей. Но многие крепились, зашевелились в негромкой молитве губы. В одном конце завели песню, вскоре начали петь все.

- Закрыть рты. – закричал, выскочив из высокой хаты, в которой располагалась власть, рослый, крепкий офицер в одной форменной рубашке. -  Вас сюда почему привели? Вы хоть напоследок бы проявили уважение к власти.

Но пение продолжалось. Конвоиры начали бить прикладами тех, кто стоял рядом. Офицер забежал в хату, но через пять минут вышел снова в длинной шубе и фуражке. За ним вышли ещё несколько офицеров. Рослый махнул рукой главному конвоиру, тот пальнул в воздух. Пение прекратилось.

Говорят, поступил приказ отделять мужчин от женщин и детей...

Cолдаты врезались в толпу и с руганью отталкивали мужиков в сторону. Бабы начали выть в голос, закричали дети тонкими голосами, заволновались мужики, протягивая чемоданы и мешки жёнам. Тяжко будет женщинам и ребятишкам, но хоть что то на первый случай будут иметь. А мужик, он и есть мужик, перебьётся как нибудь. Через несколько минут женщины с детьми стояли на одной стороне площади, мужики переминались на другой стороне.

- Женщины и дети свободны. – крикнул с крыльца рослый офицер. На морозном воздухе слова прозвучали громко и ясно. Как палочками по барабану. – Можете возвращаться домой.

Говорят, женщины не ушли...

Женская толпа колыхалась цветастыми платками, чёрными полушубками, но не сдвинулась с места. Мужики со своей стороны всё кричали и махали руками:
- Домой, домой идите.
- Маруся, иди, Бог с тобой.
- Василина, детей храни!
- Домна, иди родная, иди. Дома тепло.
- Микола, мамке помогай!
Но женщины покачивали головами, вытирали слёзы на холодных от мороза красных щеках и судорожно, сильно прижимали детей к себе.

Главный конвоир подбежал к рослому в шубе и что то спросил, показывая в сторону женщин. Но офицер лишь равнодущно пожал плечами. Ещё несколько секунд оглядывал площадь и поднял руку, приказывая всем замолчать.

Говорят, стало тихо...

Все хотели знать, что дальше, поэтому прекратились крики и плач.

- Вы - штунды. Вас сюда привели як изменников нашей православной веры. Много раз вас предупреждали не собираться на свои сборища. Вас просили и убеждали повернуться в единственно правильную веру. Господи, спаси и прости, спаси и помоги. – офицер перекрестился и поцеловал пальцы. Остальные офицеры и конвоиры сделали тоже самое. Две разделённые толпы не пошевелились, ожидая продолжения. – Поскольку наши просьбы и предупреждения не принесли никаких результатов, мы решили предпринять самые крутые меры. Итак, штунды баптисткие, дождались? Зараз мы будем глядеть, кто из вас такой сильный да честный. Глядите мужики, - офицер провёл рукой перед крыльцом, - передо мною багато места для вас. Кто откажеться от баптизма, можете стать тут. Думайте, мужики. Или пойдёте со своей бабой до дому, до тёплой печки, или расстреляем вас как изменников православной веры.

Говорят, стояла тишина...

Тишина была такая, что звенел морозный воздух. Не слышно было ни вздоха, ни звука, ни скрипа под сотнею ног.

- Мужики, предупреждаю, наше терпение тоже може лопнуть. Думайте, мужики, думайте, и думайте скорше. А то дуже холодно тут стоять. Итак, кто хоче до своей бабы и ребятишек? Шагайте сюда, да и всё дело. Станете передо мной, так и будемо знать, что отреклися вы от баптистов. Берите свою жинку да и шагайте до дому. Ну кто вас держить тут? Хорошее дело предлагаю вам. Ну шо, мозгов в вас нема, чи шо?

Офицер умолк, оглядел безмолвных мужчин.
- Всё, мужики. Даю вам пять хвилин. Больше казать ничого не буду. Думайте сами.
Демонстративно вытянул перед собой руку с карманными часами.
- Так, время пишло, четыре хвилины... дви...

Говорят, толпа вздрогнула, зашевелилась, и стала сплочённее, монолитнее...

Но с одной стороны монолитная стена как будто лопнула и оттуда продвинулся мужик. Его хватали за рукава, пытались удержать в толпе, « Петро, шо ты делаешь? Бог же с тобою, Петро, одумайся...» Но Петро выскочил из толпы и остановился перед крыльцом. Нескоторые конвоиры начали ржать, скаля на морозе зубы, засмеялись офицеры. Но рослый офицер строго посмотрел на толпу:

- Нашёлся один сознательный гражданин. А шо остальные себе думают? Осталася одна хвилина. Ну...

Ещё трое пробились сквозь строй плотно прижатых друг ко другу мужиков. Некоторые из них плакали скупыми крупными слезами, многие тихо молились.
- Ото добрые хлопцы. Ну шо, даю последний шанс, считаю до трёх; один, два, три.
При последнем слове не выдержал и пробежал к крыльцу ещё один молодой хлопец.
- Очень хорошо получилося. А теперь слухайте, шо дальше.

Говорят, дальше случилось невероятное...

- Те мужики, что остались стоять на месте и не подошли до нас, пойдут в тюрьму. Там мы поглядим, шо с ними дальше делать. А вас... – офицер брезгливо поморщился, - вы предатели. Предали один раз православную веру, теперь предали штундов, а дальше шо? На вас надежды нема. Негодные вы люди. Расстрелять их. – повернулся офицер к конвою и в ту же секунду раздались выстрелы и пять мужчин повалились на снег, который сразу же окрасился в бурый цвет. Громко и надрывно заплакали бабы, дети, задрожали мужики, залаяли собаки. Начал противно и зло выть ветер и с серого неба посыпали плотные белые хлопья.

Офицеры зашли в дом. Конвоиры торопливо начали толкать мужиков  по улице, к окраине местечка А, где стояла местная тюрьма. Усталые, измученные женщины посадили детишек на сани, кто то сел тоже, кто то ухватился за край саней и пошли медленно, по еле видимой в снежной пурге дороге.

Говорят, была зима...

Говорят, летом мужиков из тюрьмы отпустили...

                                               История вторая:

                                           ДЕЛО БЫЛО ОСЕНЬЮ

 

Дом, в котором собирались верующие местечка Б находился на берегу очень тихой, почти неподвижной речушки Теур. Верующих было немного, около двадцати семей. В местечке Б верующих не то, чтобы не любили, но относились к ним боязливо. Не из-за самих верующих, а из-за начальства. А вот начальство, как полагается, верующих не любило. А чего их любить? Поклоняются Богу, славят Бога, на колени перед Ним падают, а своим родным коммунистическим руководством пренебрегают. Не кричат ему «Слава!», не отдают честь, не умиляются перед развешанными повсюду портретами.

Каждое воскресенье верующие собирались на свои богослужения. Ничто не могло остановить их; ни проливные дожди и грязь, которая стояла по колено, ни студённые морозы, ни насмешки или злые выкрики и ругательства некоторых товарищей, ни камешки, брошенные вслед маленькими неразумными хулиганами, подстрекаемыми старшими братьями, ни частые, внезапные появления на богослужениях того самого начальства, в виде молчаливого, хмурого секретаря сельсовета, который приходил, без единого слова записывал фамилии находящихся на собрании и также молча уходил.

В конце лета начальство перестало наведываться к верующим. Верующие обрадовались негаданному перемирию и чуть успокоились, но в одно из осенних воскресений мирно проходящее собрание было прервано несколько стражами власти в серой форме. Дверь резко распахнулась под сильным ударом сапога и пение было прервано грубым окриком.
- Замолчать!
Кто то умолк, кто то ещё пытался петь, но снова крик:
- Сказано было, закрыть рты!
Стало тихо.
- Вы что, не почитаете власть? Снова Богу спасибо говорите, вместо того, чтобы родную страну благодарить. Всё, пришёл вам теперь конец. Скоро увидите, что значит не подчиняться властям. Слушайте внимательно, баптисты. Бабы и дети не трогаются с места. Мужики на улицу, живо!
Все ещё сидели не двигаясь, ожидая, что дальше. Но дальше было печально, и больно, и тревожно, и страшно. Стражи порядка стали выхватывать мужчин со скамеек и подталкивать к выходу. Послышался плач детей, крик женщин.
- Куда?..
- Кормильцев куда забираете?..
- Что они сделали?..
- Закрыть рты. – громко и сильно закричал главный страж. – закрыть, или мы вам закроем.
Но крики и плач не прекращались. Некоторые женщины вцепились в своих мужей, не позволяя им уйти. Внезапно раздался громкий шум и на всех, кто был в комнате, посыпалась белая штукатурка. Это главный достал из кобуры пистолет и выстрелил в потолок. Тут же все умолкли, лишь плакал напуганный шумом, туго спеленутый несмышлённый младенец. Он широко раскрывал беззубый, красный рот и у многих скривились рты в подступающем плаче, заблестели в глазах слёзы.
Главный брезгливо сморщился.           
- Вы что, распускаете нюни... как этот... - Он кивнул головой в сторону орущего младенца. – Вы же так в Боженьку своего верите, что ж скулить надумали? Не доверяете Ему, что ли?
Никто не ответил.
- Молитесь сёстры. – громко сказал с пушистой бородой старик. Повернулся и вышел из комнаты. За ним молча пошли мужчины, не дожидаясь очередного приказа. Женщины одна за другой встали на колени.
- Молитесь, молитесь, - засмеялся страж в серой форме, засовывая пистолет в кобуру, - может Господь Бог за вас и заступится.

Дело было осенью. Светило полуденное солнце. Еле видимая паутина плавала в тонком, светлом воздухе «бабьего» лета. Лениво шелестел по камушкам Теур, распевая жалобную, последнюю в этом году песню. Совсем скоро надвинется северный, злой мороз и заточит речушку до весенних дней. За Теуром, куда только простирался взгляд, лежали чёрные холмы, остывающие от жаркого лета, готовые к принятию озимых. Хоть и воскресенье, а на огородах копошатся жители местечка Б. Да и детей, тех, кто постарше, заставили работать. Хлопцы за скотиной могут приглядеть, а девчата в хате прибрать, хлеб испечь. Завидев 18 мужчин, шедших по берегу речушки, хозяева прекращали работу и сощурив от солнца глаза, смотрели им вслед.  Впереди, сутулясь от старости, скоро ковылял старик, за ним не отставая, шли ещё двенадцать мужчин, пожилых и совсем молодых. Сосредоточенные глаза прямо смотрели перед собой, и кто может знать, о чём думали эти мужчины, оставившие за собой жён и детей. Пятеро в серой форме, завершали небольшую колонну, лениво переговариваясь между собой и громко смеясь. За колонной бежали любопытные ребятишки. И хотелось бы им крикнуть что нибудь, но всё таки стражи порядка здесь, боязно как то.

Когда подошли к небольшому, побеленному сероватой извёсткой сельсовету, все остановились.
- Ждите тут. – предупредил главный страж и вошёл в помещение. Буквально через минуту вышел.
- Секретарь сказал, всем войти!
Гурьбой насильно званные посетители вошли в светлый от солнца кабинет. Стражи порядка остались на улице, возле дверей. Ребятишки побежали дальше.
Когда все вошли, из-за стола встал секретарь. Он как будто похудел, синело небритое лицо, чёрный пиджак висел на плечах, как чужой, верхние пуговицы голубой рубашки расстёгнуты, галстук валялся на кожаном диване.
- Пришли? – грубо спросил хозяин кабинета. – Оч-ч-чень хорошо. А я всё думал, как же с вами встретиться, чтобы провести воспитательную работу. Женщин мы не трогаем, что с них взять? А вы, мужчины, вы знаете, куда вы ведёте свои семьи и как воспитываете своих детей. Вы знаете, что ваша вера противостоит нашей власти, нашим убеждениям.
- Но, товарищ... - пытался что то сказать старик.
- Не смей мне возражать. – крикнул секретарь, - Ни слова чтобы я сейчас не слышал. Всё что можно, вы проповедовали на ваших богослужениях. А в этом кабинете говорить будете, когда я разрешу. - его голос с каждым словом всё повышался, становился тонче и резче, как у плачущей женщины. – Эта ваша непонятная и никому ненужная вера отдаляет ваших детей от светлого будущего, не позволяет им наслаждаться привилегиями существующими в нашей стране. Вы, сами, взрослые, молодые и пожилые, не имеете радости от жизни. Разве так можно жить? Разве можно верить в то, что никто никогда не видел? Разве можно разговаривать с тем, кого нет рядом и соответственно, он вас не может слышать? А советская власть всё вам дала, всем обеспечила, а вы неблагодарные, идёте против неё. Всё, моё терпение кончилось.

Пронзительный голос прервался и секретарь закашлялся. Подошёл к окну, опёрся о подоконник, несколько раз тяжело вздохнул.
- Я даю вам на размышление пять минут. Кто отречётся от Бога и пообещает верой и правдой служить коммунистической партии, может идти домой. Кто будет стоять на своём, мы сегодня же вечером объявим вас врагами народа, а там... Вы знаете, что с вами будет. Думайте, время пошло...
Секретарь повернулся, поднял глаза на настенные чёрные часы, затем выразительно посмотрел на стоящих безмолвно мужчин. Его твёрдый, тяжёлый  взгляд давил и прижимал, заставлял дрожать, нервно сжимать пальцы, опускать глаза. Старик, стоящий впереди остальных, закрыл глаза и сложил в молитве руки. Другие сделали тоже самое.
- Три минуты... две... – бестрасстным голосом произносил секретарь. – дверь открыта, любой может выйти. Кто выйдет, автоматически отрекается, даже говорить ничего не нужно. Помните, что те, кто останутся...
Послышалось еле слышное движение и мужчина лет сорока пяти попятился к двери. На него оглянулись.
- Любу не могу оставить, троих девок замуж надо выдать. Простите, братья. – Быстро забормотал мужчина, всхрипнул и торопливо выскочил из кабинета. Не успел никто ни о чём подумать, как в то же мгновение, другой мужчина, помоложе, стоявший у самых дверей, не сказав ни слова, вышел.
- Время вышло. Отлично. Никому не двигаться. – Секретарь сельсовета вышел.
Никто и не подумал пошевелиться. Все стояли в оцепенении. Лишь из серых глаз старика скатились и исчезли в бороде две крупные слезы.
Дверь снова открылась. Хозяин кабинета вошёл, безмолвно оглядел стоящих мужчин и подойдя к окну, долго смотрел куда то вдаль.
- Я никогда не понимал, что вас держит в вере в Бога и наверное никогда не пойму. Но одно я знаю точно, что те, кто под страхом смерти не отказался от своих убеждений на самом деле верные и честные люди. – Голос его на этот раз звучал тихо и глухо, как будто доносился издалека.
Он повернулся к ним, усталось отчётливо проявилась в его глазах, во всём лице. Он сжал руками виски, затем сильно встряхнул головой, как бы пробуждаясь, обессиленно опустился в кресло.
- У меня тяжело заболела жена, вы наверное знаете это. Здесь же все всё знают. Но вчера мне врачи сказали, что... надежды нет... Я бывал на ваших богослужениях, и слышал, что если вы попросите о чём-то Бога, Он вам отвечает. Но я хотел, чтобы Богу молились самые верные. - Он потянулся, достал со стола стакан воды, выпил на одном дыхании. Рукавом вытер рот. – Простите, что я подверг вас испытанию, но я хотел... чтобы самые верные... - снова повторил он. – Пожалуйста, помолитесь о моей жене вашему Богу. – Чуждая этому кабинету просьба отчётливо услышалась в жалобном голосе.

Старик опустился на колени. Остальные мужчины за ним.

Через несколько дней секретарь уехал из местечка Б вместе со своей выздоравливающей женой.

                                                            ***

 Две истории. Два одинаковых сюжета. Два разных финала.

Мудрый Соломон говорил, что всё в этом мире повторяется.

Но не в то же время, не в том же месте, и не с теми же людьми.

 

"Сильный" христианин...

"Сильный" христианин...

Чему я научилась у Марка Дрисколла...

Чему я научилась у Марка Дрисколла...